Неточные совпадения
— Послушай, слепой! — сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли
худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать
работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти.
— Героем времени постепенно становится толпа, масса, — говорил он среди либеральной буржуазии и, вращаясь в ней, являлся хорошим осведомителем для Спивак. Ее он пытался пугать все более заметным уклоном «здравомыслящих» людей направо, рассказами об организации «Союза русского народа», в котором председательствовал историк Козлов, а товарищем его был регент Корвин, рассказывал о
работе эсеров среди ремесленников, приказчиков, служащих. Но все это она знала не
хуже его и, не пугаясь, говорила...
— Почему вы живете здесь? Жить нужно в Петербурге, или — в Москве, но это — на
худой конец. Переезжайте в Петербург. У меня там есть хороший знакомый, видный адвокат, неославянофил, то есть империалист, патриот, немножко — идиот, в общем — ‹скот›. Он мне кое-чем обязан, и хотя у него, кажется, трое сотрудников, но и вам нашлась бы хорошая
работа. Переезжайте.
Многие
похудели от бессонницы, от усиленной
работы и бродили как будто на другой день оргии. И теперь вспомнишь, как накренило один раз фрегат, так станет больно, будто вспомнишь какую-то обиду. Сердце хранит долго злую память о таких минутах!
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если не бросите, он вас прогонит, а куда пойдете? На Волге царского войска много: нас переловят и за прежние дела
худо будет. А если скучно вам, то вот вам
работа».
Но принимая летом множество гостей, помощников в
работе, вы сами на 7–8
плохих месяцев вашего года уезжаете на юг, — кому куда приятнее.
— Дмитрий, ты стал
плохим товарищем мне в
работе. Пропадаешь каждый день на целое утро, и на половину дней пропадаешь по вечерам. Нахватался уроков, что ли? Так время ли теперь набирать их? Я хочу бросить и те, которые у меня есть. У меня есть рублей 40 — достанет на три месяца до окончания курса. А у тебя было больше денег в запасе, кажется, рублей до сотни?
Когда его выбрали царем, царевич послал за город привести к себе своих товарищей. Когда им сказали, что их требует царь, они испугались: думали, что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели к царю. Они упали ему в ноги, но царь велел встать. Тогда они узнали своего товарища. Царь рассказал им все, что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы, что моя правда?
Худое и доброе — все от бога. И богу не труднее дать царство царевичу, чем купцу — барыш, а мужику —
работу».
Канцелярия была без всякого сравнения
хуже тюрьмы. Не матерьяльная
работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию невыносимой. Аленицын меня не теснил, он был даже вежливее, чем я ожидал, он учился в казанской гимназии и в силу этого имел уважение к кандидату Московского университета.
— Раньше никакой люди первый зверя найти не могу. Постоянно моя первый его посмотри. Моя стреляй — всегда в его рубашке дырку делай. Моя пуля никогда ходи нету. Теперь моя 58 лет. Глаз
худой стал, посмотри не могу. Кабарга стреляй — не попал, дерево стреляй — тоже не попал. К китайцам ходи не хочу — их
работу моя понимай нету. Как теперь моя дальше живи?
Здоровье Лоскутова не поправлялось, а, напротив, делалось
хуже. Вместе с весной открывались
работы на приисках, но Лоскутову нечего было и думать самому ехать туда; при помощи Веревкина был приискан подходящий арендатор, которому прииски и были сданы на год. Лоскутовы продолжали оставаться в Узле.
Вот еще строки из Полякова: «Очень нехороша была также и местная солонина; она готовилась из мяса казенных быков, истощенных
работой на
плохих и трудных дорогах и убитых нередко накануне погибели, если им не перерезывалось горло полуиздохшим».
—
Работы сокращают везде по заводам… Везде
худо. Уж как только народ дотянет до осени… Бедуют везде, а башкир мрет целыми деревнями. Страсти рассказывают.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те в нынешнее время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны.
Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни
работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
Вследствие непосильной
работы и
худого питания девушки очень часто недомогали и все имели уныло-заспанный вид и землистый цвет лица.
Скитницы лошадям овса не жалеют, при малой
работе на хорошем корму толстеют кони и жиреют не
хуже своих хозяек.
«Так вот она какова, артель-то у них, — рассуждал Патап Максимыч, лежа в санях рядом с паломником. — Меж себя дело честно ведут, а попадись посторонний, обдерут как липку… Ай да лесники!.. А бестолочи-то что, галденья-то!.. С час места попусту проваландали, а кончили тем же, чем я зачал… Правда, что артели думой не владати… На
работе артель золото, на сходке
хуже казацкой сумятицы!..»
Чуйко перебивался кое-какой газетной
работой, очень нуждался, жил в
плохой комнате и зимой почти что не топил ее, так что между его приятелями-русскими был в ходу анекдот — как его находили утром в постеле, покрытого, кроме одеяла и пуховика, и всем носильным платьем, причем панталоны и жилет лежали на самом верху.
У нас в России долгое время было рабство и варварство, а потом наступил революционно-реакционный хаос, но у нас же,
плохих европейцев, нашла себе приют неведомая Европе духовная жажда, неустанная
работа лучших наших людей над вопросом религиозным.
— Работаешь весь день, — машина стучит, пол под тобою трясется, ходишь, как маятник. Устанешь с
работы хуже собаки, а об еде и не думаешь. Все только квас бы пил, а от квасу какая сила? Живот наливаешь себе, больше ничего. Одна водочка только и спасает: выпьешь рюмочку, — ну, и есть запросишь.
Матушка поминутно плакала; здоровье ее становилось день от дня
хуже, она видимо чахла, а между тем мы с нею работали с утра до ночи, доставали заказную
работу, шили, что очень не нравилось Анне Федоровне; она поминутно говорила, что у нее не модный магазин в доме.
Он сам видел, что после дедушки полевые
работы пошли
хуже, и хотел поправить их собственным надзором.
— Знаешь, чай, батюшка, меня, — отвечала в тех случаях Ираида Степановна, если разговаривающий был мужчина, или же заменяя слово «батюшка» словом «матушка», если имела дело с собеседницей, — я милостыни не подаю, да ты, чай, и не возьмешь ее; милостыня — один вред, получил человек, истратил, и опять просить надо, а там повадится, попрошайкой сделается, от
работы отобьется, лентяя да праздношатая
хуже нет.
Позднее других приехал генерал Аносов, в хорошем наемном ландо, в сопровождении двух офицеров: штабного полковника Понамарева, преждевременно состарившегося,
худого, желчного человека, изможденного непосильной канцелярской
работой, и гвардейского гусарского поручика Бахтинского, который славился в Петербурге как лучший танцор и несравненный распорядитель балов.
Кроме литературной
работы, у Вихрова было много и других хлопот; прежде всего он решился перекрасить в доме потолки, оклеить новыми обоями стены и перебить мебель. В местности, где находилось Воздвиженское, были всякого рода мастеровые. Вихров поручил их приискать Кирьяну, который прежде всего привел к барину худенького, мозглявого, с редкими волосами, мастерового, с лицом почти помешанным и с длинными
худыми руками, пальцы которых он держал немного согнутыми.
Попасть «в медную гору», как мочегане называли рудник, считалось величайшею бедой, гораздо
хуже, чем «огненная
работа» на фабрике, не говоря уже о вспомогательных заводских
работах, как поставка дров, угля и руды или перевозка вообще.
— Потом, когда родятся у вас дети, — приеду я к вам, буду нянчиться с ними. И заживем мы там не
хуже здешнего.
Работу Паша найдет, руки у него золотые…
— Ничего. Ладно живу. В Едильгееве приостановился, слыхали — Едильгеево? Хорошее село. Две ярмарки в году, жителей боле двух тысяч, — злой народ! Земли нет, в уделе арендуют,
плохая землишка. Порядился я в батраки к одному мироеду — там их как мух на мертвом теле. Деготь гоним, уголь жгем. Получаю за
работу вчетверо меньше, а спину ломаю вдвое больше, чем здесь, — вот! Семеро нас у него, у мироеда. Ничего, — народ все молодой, все тамошние, кроме меня, — грамотные все. Один парень — Ефим, такой ярый, беда!
Он мне рассказал: то ли надорвался, то ли от болезни какой, — у него стали
худеть а слабнуть ноги, никакой
работы делать не мог, ноги высохли.
— Ах, боюсь я — особенно этот бухгалтер… Придется опять просить, кланяться, хлопотать, а время между тем летит. Один день пройдет — нет
работы, другой — нет
работы, и каждый день урезывай себя, рассчитывай, как прожить дольше… Устанешь
хуже, чем на
работе. Ах, боюсь!
Оказалось, что портреты снимает удивительно: рисунок правильный, освещение эффектное, характерные черты лица схвачены с неподражаемой меткостью, но ни конца, ни отделки, особенно в аксессуарах, никакой; и это бы еще ничего, но
хуже всего, что, рисуя с вас портрет, он делался каким-то тираном вашим: сеансы продолжал часов по семи, и — горе вам, если вы вздумаете встать и выйти: бросит кисть, убежит и ни за какие деньги не станет продолжать
работы.
Вскоре в Оренбурге оказался недостаток в сене. У войска и у жителей
худые и к
работе не способные лошади были отобраны и отправлены частию к Илецкой защите и к Верхо-Яицкой крепости, частию в Уфимский уезд. Но в нескольких верстах от города лошади были захвачены бунтующими крестьянами и татарами, а казаки, гнавшие табун, отосланы к Пугачеву.
Горемыкин, несмотря на свои физические немощи и
плохое зрение, всегда сам наблюдал за производившимися
работами, а теперь в особенности, потому что дело было спешное.
Елена не возражала своему мужу; в это мгновение ее гораздо больше беспокоила слабость Инсарова, чем состояние всего молодого поколения России… Она села возле него, взяла
работу. Он закрыл глаза и лежал неподвижно, весь бледный и
худой. Елена взглянула на его резко обрисовавшийся профиль, на его вытянутые руки, и внезапный страх защемил ей сердце.
— Этого сказать не сумею… Но только
худ очень, и к
работе его ни к какой не приспособишь…
И месяц Головастов работал на подноске колодок. Сильно
похудел, к концу
работы губы были белые, а глаза глядели с тайною усталостью. Однако держался он вызывающе бодро и говорил...
Все уже было намечено заранее. По окончании
работ толстая мастерица конвейера № 21, партийка Заливухина, взгромоздилась на стол и сказала работницам конвейера № 21 речь о том, что сейчас пролетариат вступил на путь гигантского строительства, что все должны быть участниками этого строительства. Молодежь сделала вызов им как лучшему конвейеру завода. Это очень хорошо, что молодежь старается поднять производство. Но неужто мы
хуже их! И неужто мы потерпим, чтобы другие были энтузиастами, мы — нет?
— Народ гнать на
работу. Только отвернись — сейчас в кабак… Я вам говорю: разбойники и протоканальи! А всех
хуже наши каменские… Заберут задатки и в кабак, а там как хочешь и выворачивайся, хоть сам сталкивай барки в воду да грузи!..
Последняя
работа Адаменка, исполненная весьма удовлетворительно, оценена единицею, тогда как
работа моего сына, написанная
хуже, заслужила четверку.
И добро бы
худо ему было, есть-пить бы не давали,
работой бы изнуряли — а то слонялся целый день взад и вперед по комнате, как оглашенный, ел да пил, ел да пил!
Пьяный Мина Клейменый давно уже лежал под столом. Его там нашли только утром, когда Окся принялась за свою
работу. Разбуженный старик долго не мог ничего понять, как он очутился здесь, и только беззвучно жевал своим беззубым ртом. Голова у него трещала с похмелья, как
худой колокол.
Положим, что балчуговская
работа пользовалась очень
плохой репутацией, но все дело сводилось на то, чтобы освободиться от приискового шатания и промысловой маеты.
Кедровское золото кое-кого поманило, кое-кого даже помазало по губам, но в общем масса бедствовала
хуже прежнего, потому что кончились старательские
работы собственно в Балчуговской даче.
— Да так… Не любит она, шахта, когда здря про нее начнут говорить. Уж я замечал… Вот когда приезжают посмотреть
работы, да особливо который гость похвалит, — нет того
хуже.
— Глаза бы не глядели, — с грустью отвечал Родион Потапыч, шагая по середине улицы рядом с лошадью. — Охальники… И нет
хуже, как эти понедельники. Глаза бы не глядели, как работнички-то наши выйдут завтра на
работу… Как мухи травленые ползают. Рыло опухнет, глаза затекут… тьфу!..
— Мы вашему сясу, — отвечал он: — не
хуже других на
работу выедем.
А как детенок помер, уж она с той кручины выла-выла, голосила-голосила, да нужда, да
работа, всё
хуже да
хуже: так извелась в лето, сердечная, что к Покрову и сама кончилась.
Арестанты могли смеяться надо мной, видя, что я
плохой им помощник на
работе.
Что мудреного, что настоящая
работа и порядок показались им
хуже медведя?
Дедушка, сообразно духу своего времени, рассуждал по-своему: наказать виноватого мужика тем, что отнять у него собственные дни, значит вредить его благосостоянию, то есть своему собственному; наказать денежным взысканием — тоже; разлучить с семейством, отослать в другую вотчину, употребить в тяжелую
работу — тоже, и еще
хуже, ибо отлучка от семейства — несомненная порча; прибегнуть к полиции… боже помилуй, да это казалось таким срамом и стыдом, что вся деревня принялась бы выть по виноватом, как по мертвом, а наказанный счел бы себя опозоренным, погибшим.